Хлебные крошки

Статьи

Белорусский форпост
Общество
Белоруссия

Никогда больше

Боль тех людей так и осталась на земле, с нами, она не ушла и не уйдет

Сегодня мы отмечаем дату трагическую: ровно 70 лет назад началась одна из самых страшных войн в нашей истории — Великая Отечественная. Когда счет годам идет на многие десятилетия, события, связанные с прошлым, неизменно воспринимаются иначе, чем по горячим следам, — возможно, уже не так эмоционально, более взвешенно и аналитически выверенно. Поэтому сейчас появляется много исследований, связанных с проблемами тактики и стратегии военных действий, молодые историки ищут конкретные и окончательные ответы на сакраментальные вопросы, кто и в чем виноват. Ведется точный подсчет убитых и раненых, понесенных материальных убытков... Это все правильно, это все нужно делать. Но по сей день даже через самые сухие цифры и наукообразные факты проглядывают — нет, вопиют нам, сегодняшним! — трагедии миллионов и миллионов, втиснутых современными исследователями в узкое ложе безликого понятия «жертвы военных действий». Жертвы — чьи–то родители, чьи–то дети... Их называли красивыми именами, они согревали близких теплом своих рук, воодушевляли взглядом, окликали добрым словом... Война безжалостным огненным потоком поглотила их жизни. Но боль тех людей так и осталась на земле, с нами, она не ушла и не уйдет.


70 лет... А ведь мы так и не сумели до конца прочувствовать весь масштаб ужаса, захлестнувшего тогда дома наших дедов и прадедов. Осознаем ли когда–нибудь? Как бы то ни было, наша обязанность — все знать. Знать, чтобы помнить! Ведь даже на чей–то взгляд хрестоматийная цифра сожженных фашистами белорусских деревень до недавних пор не была определена точно. В последнее время называлось число 628, хотя все понимали: таких жутких пожарищ полыхало значительно больше. И вот мы слышим компетентное мнение историков–архивистов: с июня 1941 по июль 1944 года нацистами сожжено 9.200 сел и деревень, из них более 5 тысяч вместе с жителями. Вдумайтесь и ужаснитесь!


Сегодня живут еще люди, которые имеют право начать свой рассказ словами: «Я помню 22 июня 1941 года...» В основном это дети войны. Мальчики и девочки, чье детство перечеркнула кровавая битва взрослых, — сегодня немолодые, заслуженные люди. Но даже вся их последующая долгая и насыщенная разными событиями жизнь не смогла отодвинуть в дальний уголок памяти картины того кошмара. Теперь дети войны пытаются рассказать свою страшную военную правду новым поколениям. Им многого не надо — они просто хотят быть услышанными. Так давайте их слушать и слышать. Чтобы знать и помнить: 22 июня 1941 года...

Обратный отсчет

На днях в книжных магазинах появится белорусско–российский сборник документов «Трагедия белорусских деревень. 1941 — 1944 годы». По словам Натальи Кирилловой, координатора международного проекта «Повышение статуса спасшихся жителей сожженных белорусских деревень», новые факты изменят представления о масштабах геноцида во время страшной войны, скорбное 70–летие начала которой мы отмечаем сегодня.

О белых пятнах истории мы беседуем с Вячеславом Селеменевым, главным архивистом Национального архива Беларуси, и Натальей Кирилловой.

— Вячеслав Дмитриевич, в советское время, кажется, было написано все о преступлениях фашистов. Неужели еще остались лакуны?

В.Селеменев: Как выяснилось, их немало. В Беларуси до сих пор нет ни одного специального научного исследования по теме сожженных деревень. Есть документально–художественная книга «Я из огненной деревни...» Алеся Адамовича, Янки Брыля и Владимира Колесника, «Потомки огненных деревень» Татьяны Подоляк, материалы в хрониках «Памяць». Но это чаще всего воспоминания очевидцев. А научного осмысления проблемы пока никто не сделал. С 2006 года по инициативе германского фонда «Актуальный форум» проводятся международные конференции на тему «Немецкие репрессии и уничтожение деревень в годы Второй мировой войны». Четвертый по счету форум состоится в Минске в мае следующего года. Интересно, что представителей Беларуси, где сожжено больше, чем где–либо, деревень, пригласили только сейчас участвовать в этом проекте. В мире почти не знают о нашей трагедии.

— Наталья Викторовна, в 1998 — 2007 годах вы были директором мемориального комплекса «Хатынь». Что делалось, чтобы о сожженных селах знали больше?

Н.Кириллова: Мы cмогли установить контакт с мемориальными комплексами в чешской Лидице, французском Орадур–сюр–Глан, норвежском Телавеге, также уничтоженных в годы войны вместе с жителями. 3 месяца в Лидице работала выставка о трагедии белорусских «огненных весей». Создан сайт khatyn.by на 4 языках.

— В советское время работала мощная пропагандистская машина. Неужели и она не смогла донести до людей во всем мире информацию о нашей трагедии?

В.Селеменев: Выходили исследования, но они посвящались «общим вопросам». В 1963 году свет увидел сборник «Преступления немецко–фашистских захватчиков в Белоруссии», но о сожженных деревнях там было мало материала. В книге, которая выходит сейчас, опубликовано 212 документов. Большинство из них — впервые.

— Где вы обнаружили эти бумаги?

В.Селеменев: Большинство из них хранится в Национальном архиве, где нами изучено 95 процентов документов по вопросу уничтожения деревень. Кроме того, материалы хранятся в областных и зональных архивах, в Госархиве России. Они мало изучены.

Н.Кириллова: Когда начали создавать электронную базу сожженных деревень, выяснили, что прежние цифры неточные. Вот пример. К нам пришло письмо от Зинаиды Гулевич, жительницы Молодечно. Она уроженка деревни Глистинец Сиротинского района, ныне Шумилинский. Немцы сожгли ее село, Зинаида с сестрой чудом остались живы. Часть людей нацисты вывезли в Германию. Но Глистинца нет в списке 1984 года.

— Как так?

В.Селеменев: У Гулевич в паспорте местом рождения указан Глистинец, но его давно нет на карте и ни в каких реестрах. Зато в Нацархиве мы обнаружили документ, который свидетельствует: с 20 октября 1942 года по 1 апреля 1943–го было сожжено 57 деревень только в одном Сиротинском районе. В списке, составленном партизанами, значится, что в Глистинце 22 двора сожжено, убиты 18 человек, вывезено в Германию 13, в концлагерь отправлены 26 жителей. Теперь этот документ и свидетельство Гулевич позволяют нам уточнить официальный список «огненных сел» на 1 позицию. Но таких — много. В сборнике мы публикуем допрос 1945 года свидетелей о сожжении деревни Волчьи Норы Коссовского района. Этого пункта также нет в официальном списке уничтоженных.

— Если будут подсчитаны все сожженные деревни, то возможно ли составление полного списка жертв?

Н.Кириллова: Это сложнее. Чудом спасшиеся люди даже не получили статуса жертв нацизма...

В.Селеменев: Их в свое время даже упрекали в том, что они оставались на оккупированной территории!

Н.Кириллова: Все, что мы можем, — собрать дополнительные свидетельства людей, вдобавок к тому, что сделали в свое время Адамович, Брыль, Колесник. В Белгосархиве кинофотофонодокументов обнаружились магнитофонные записи воспоминаний, вошедших в книгу «Я из огненной деревни...». Они будут выставлены на сайте Национального архива в электронной базе данных сожженных сел вместе со свидетельствами, записанными в последние годы.

В.Селеменев: Израильские историки поставили перед собой задачу восстановить имя каждого еврея, убитого во время Холокоста. Такая работа ведется в институте Яд Вашем. Мы должны воспользоваться этим опытом — попытаться определить точную цифру погибших в сожженных белорусских селениях.

Я — сын полка

Владимир Петрович Вахомчик родился в деревеньке Козловка Светлогорского района, а окончил знаменитый МГУ, трудился ведущим инженером в области аэродинамики ракет, двигателей и самолетостроения, заведовал кафедрой в Московском технологическом институте. Сегодня он профессор Московской экологической и Московской финансово–юридической академий. Таким был послевоенный путь одного из сыновей полка. А военный? Ведь когда началась Великая Отечественная, Владимиру Петровичу было всего 7 лет. Он сегодня один из самых молодых ветеранов.

***

«Моего отца немцы сначала арестовали, потом отпустили под надзор полиции. Но ему удалось выбраться в соседнюю деревню, поближе к партизанам и нашим войскам. Мы с матерью пробрались к нему, однако в Козловке остался мой младший брат Витя. За ним пошла мама, а возвратиться не смогла. Тем временем отец ушел в армию. Я остался один. Жили с односельчанами в землянках–куренях. Помню, один раз не ел несколько дней, выбежал из деревни и пошел куда глаза глядят. Вижу — солдатская кухня, дымок вьется. Рассказал им все и заплакал. Повар зачерпнул каши, положил кусочек колбасы, ломтик хлеба. В свой курень я решил не возвращаться.

Потом за мной пришел отец. Его отпустили всего на одну ночь. Командир его полка разрешил взять меня воспитанником. Помню, как вызвал впервые к себе подполковник Глеб: «Ты теперь наш воспитанник. Надо делать все по уставу». Он и стал моим первым учителем фронтовой жизни. Я чувствовал себя уже почти взрослым — пилотка со звездочкой, военная рубаха, свой и котелок, и вещмешок...

***

Меня, конечно, оберегали. Но когда наш 469–й артиллерийский полк продвинулся вплотную к передовой, делать это становилось все труднее. В небе зачастили «юнкерсы». Земля словно сама взрывалась под ногами. Мы вошли в Польшу. Впереди был город Радом. Мы оказались вблизи немецких окопов. Выходить из лесу запрещалось. Разжигать костры — тоже. Однажды над головой раздался резкий гул, который все приближался, приближался. Я рванулся в сторону, но кто–то схватил меня за воротник, успокоил: «Володя, это перелет». И действительно, снаряд разорвался в десятках метров за нами. Идем дальше. Опять резкий свист и настигающий вой. Солдат почти тут же хватает меня за ворот, толкает в другую сторону, в окоп, собой прикрывает. И именно на том месте, где мы были, раздается взрыв! Мне тогда маленький осколок величиной со спичечную головку попал в руку, моего спасителя тоже легко ранило. Эту тропинку на опушке я запомнил на всю солдатскую жизнь, которая еще только начиналась.

Вскоре мы освободили Люблин. Наш полк на «студебекерах» медленно двигался по его улицам. Некоторые руины еще дымились. Поляки приветственно махали нам руками, улыбались, показывая на меня. Вдруг наша машина притормозила. К нам подбежала женщина с миской вишен, протянула ее мне. Глянул на лейтенанта. Он наклонился ко мне: «Возьми!» Я взял, машина тронулась, к миске тут же потянулись десятки рук. Каждый брал по одной вишенке.

За Люблином мы заняли позицию, окопались, но при первом же обстреле был убит командир батареи. Назначили лейтенанта Храпачева. Он и взял меня к себе в ординарцы. Представляете мальчишескую радость — обрести личное оружие! Мне доверили немецкий автомат «шмайсер», научили стрелять, разбирать и собирать. Даже (может, и шутливо) выдали погоны — сначала ефрейтора, а затем и младшего сержанта...

Приписали меня к орудийному расчету. Еще, правда, днем ставили охранять позиции. Немцы отступили, а я воспользовался тем, что командира батареи рядом нет, и решил заглянуть в их ближайшую землянку. Землянки эти, надо сказать, очень отличались от наших: были приподняты над землей, имелись даже окна, заклеенные пергаментной бумагой. Моей мечтой было найти браунинг или парабеллум. И вот заскакиваю внутрь — и немею от страха. На земляной кровати восседает немецкий офицер. Мне показалось, что он смотрит в упор на меня. Понимаю, что снять свой автомат не успею, а ведь сколько раз предупреждали, что нельзя носить его на груди! Зажмуриваю глаза, жду выстрела. Тишина. Подхожу ближе и вижу: офицер–то — мертвый. С автоматом в руке медленно поднимаюсь наверх и тут же встречаю нашего командира батареи. Наверное, лицо у меня было такое, что он все спросил одним взглядом. В ответ я едва промямлил: «Там...» Реакция его была мгновенной. Расстегнул кобуру, выхватил пистолет и заскочил в землянку. «Ты его убил?» — спросил возвратившись. «Он уже был мертвым». И тут я впервые услышал отборный фронтовой мат в свой адрес. А потом прозвучала угроза непременно выгнать меня из части, если буду отлучаться без разрешения.

***

А как–то подполковник Глеб поручил мне доставить конверт лично командиру дивизии генералу Игнатьеву. Это было не так просто, ибо немцы прятались и в лесу, и во ржи. Но запомнилось мне это редкостным подарком жены генерала. Она одарила меня коробкой конфет и печенья. Возвращаясь, я открыл эту коробку и забыл обо всех инструкциях...

Солгу, если скажу, что сразу стал взрослым. Однако в меру своих возможностей я хотел быть таким, как все. Именно этого от меня и ждали. Видеть погибшими тех, с кем только что разговаривал, сидел рядом, пил и ел... К такому не привыкают даже на войне. Никогда не забуду, как сидел однажды на бруствере окопа и слушал разговор солдат, прибывших к нам для пополнения. Вдруг из леса раздались выстрелы. Я вскрикнул: показалось, что кто–то будто резиновым шлангом ударил меня по колену. Разорвали мою штанину, и тут я увидел, что из дырочки в колене течет кровь. Меня уложили на носилки, поместили в машину. Позвали отца. Я успел заметить, что он плачет... Очнулся в палатке на полу, застланном соломой. А потом была операция, каждый миг которой и сегодня помню. Пуля застряла глубоко в кости. Рядом со мной лежал капитан, раненный в голову. Я слышал, как он приказал медсестре: «Мои конфеты — воспитаннику!» Кто–то поддержал его: «И мои тоже...» Потом этот капитан умер...

Вскоре меня перевезли в тыловой госпиталь польского города Казимеж. Из окон виднелась Висла. Мне дали два костыля, и я стал учиться ходить. А потом и от костылей отказался...

***

Настал день, когда медсестра обрадовала: «За тобой из полка приехали!» Но встреча с командиром оказалась совсем не такой, на какую я надеялся: «Володя, тебе надо учиться. Начштаба подготовил документы. Поедешь в суворовское училище. Оно в Мозыре. Хочешь, чтобы тебя сопровождал отец? Хорошо. Завтра утром в путь...» На свою просьбу: «Товарищ подполковник, разрешите остаться в полку. Хочу дойти до Берлина» — услышал: «Нас ждут тяжелые бои. Это приказ. Выполняй...» Не помогли и слезы.

Через несколько дней мы с отцом были уже в Козловке. Встреча с матерью стала и радостной, и печальной. Она с моим братиком Витей попала в Озаричский концлагерь, Витя там умер от тифа. По просьбе матери в суворовское училище я не поехал. Остался с нею. В 1953–м окончил Паричскую школу с серебряной медалью и поступил в МГУ».

Ничто не забыто

Разгром злейшего врага человечества — германского фашизма — дался нам слишком большой ценой.

Кроме более чем 5–миллионной армии Гитлера, на территорию Советского Союза вторглось и около миллиона солдат из Италии и Испании, Албании (дивизия СС «Скандербей») и Франции, Голландии, Норвегии и Дании, хорваты, словаки, валлоны и фламандцы. Венгрия послала 2–ю армию в составе 10 дивизий. Румыния — большую часть своих вооруженных сил. Чехия поставляла вермахту вооружение и боеприпасы с 857 военных заводов — 30 процентов всего вооружения фашистских войск на Восточном фронте! Кровавый след в Белоруссии оставили каратели–венгры, под Сталинградом — хорваты, под Ленинградом — голландцы из дивизии СС «Норланд». Как ни прискорбно, у нас тоже нашлись пособники оккупантов. 25 января 1942 года по приказу Гитлера из числа бежавших в Германию была создана 1–я белорусская гренадерская бригада СС «Беларусь»...

Немцы скрупулезно готовились к нападению, заметно активизировав в 1940 — 1941 годах свои разведывательные и диверсионные группы. Наша военная разведка и лично начальник Генштаба Г.К.Жуков не раз докладывали Сталину и правительству об изготовившемся к нападению противнике. Разведданных было очень много, порой противоречивых, так что разобраться в этом информационном хаосе оказалось нелегко. Геббельс 18 июня 1941 года в своем дневнике записал: «Маскировка наших планов против России достигла наивысшей точки. Мы настолько погрузили мир в омут слухов, что сами в них не разберемся».


В войсках Западного особого военного округа накануне нападения был объявлен «парковый день». Красноармейцы соревновались в футбол, волейбол. Офицеров отпустили в отпуска до 23 июня. Генерал Гудериан, изучавший в бинокль советскую территорию, вспоминал: «Тщательное наблюдение за русскими убеждало меня в том, что они ничего не подозревают о наших намерениях...»


Маршал Г.Жуков впоследствии писал: «Внезапный переход границы, внезапное нападение само по себе еще ничего не решали. Главная опасность внезапности заключалась в том, что для нас оказалось внезапностью их 6 — 8–кратное превосходство в силах на решающих направлениях. Для нас оказались внезапностью и масштабы сосредоточения их войск, и сила их удара». Начальный период был трагичным, но и героическим. Войска, неся большие потери, разрозненными группировками, находясь в изоляции, без боевых задач и связи дрались с исключительным упорством.

Дальнейшее развитие событий знает каждый школьник — контрнаступление под Москвой, Сталинградская битва, Курская, блестяще проведенная наступательная операция четырех фронтов «Багратион», Висло-Одерская, Восточно-Прусская и, наконец, триумфальная Берлинская операция. Но ведь все это было предопределено ожесточенными сражениями в 1941 году — под Брестом, Минском, Могилевом, Оршей, Витебском, Гомелем... Именно на белорусской земле заложен фундамент нашей Великой Победы.

Нет никаких оснований ставить под сомнение ее величие. Гитлеровцы растоптали всю Европу, и никто не смог остановить их. «Именно русская армия выпустила кишки из германской военной машины», — признал Уинстон Черчилль. Ведущая американская газета «Нью–Йорк геральд трибюн» в июне 1945 года писала: «Красная Армия фактически оказалась армией — освободительницей Европы и половины мира». И это правда!

Мы, фронтовики, отчаянно боролись на фронтах за священную нашу землю. Уходят из жизни ветераны, но память об их подвиге должна остаться навсегда. Ее носителями станут наши дети, внуки, а теперь уже и правнуки, которые подтвердят это не только торжествами, музеями и памятниками, но, прежде всего, благородными делами во благо родной страны.

Виктор КОРБУТ, Изяслав КОТЛЯРОВ, Владимир ВОРОБЬЕВ

Статьи по теме

Партнеры

Продолжая просматривать этот сайт, вы соглашаетесь на использование файлов cookie