logo

Хлебные крошки

Статьи

Культура
Культура

Евгений Кудряц

Онегин в Зазеркалье

Аугсбургский вариант

Мой первый культпоход в немецкий театр совпал с премьерой Евгения Онегина на местной сцене. Я, конечно, был наслышан о новаторстве современной режиссуры, но то, что увидел и услышал, намного превзошло самые смелые ожидания. Знал, что не обойдётся и без развесистой клюквы, вот она и расцвела в спектакле очень бурно. Сильно подозревал, что немцы думают о нас не очень хорошо, но судя по опере, русские в их представлении дикари, не знакомые с проявлениями цивилизации. Хотя, давайте начнем обо всем по порядку.

Первой ошибкой создателей постановки было двуязычие, так как около 70 % происходившего на сцене звучало на языке оригинала, а остальная часть в немецком переводе. Для нерусскоязычного большинства в самом верху сцены был размещен маленький экран, где высвечивался перевод, но для того чтобы его прочитать, следовало полностью отвлечься от событий на сцене и смотреть только наверх. Декораций на сцене не было вообще (?!), зато половину пространства сцены занимало зеркало. Это была неплохая режиссерская находка. Во-первых, создавалось ощущение объема, во-вторых за счет зеркала количество участников спектакля заметно увеличивалось, кроме этого, мне, сидящему в ложе сбоку, не надо было наклоняться с балкона, рискуя упасть на головы зрителей партера.

В первой сцене, как известно, четыре действующих лица: две сестры Ларины – Татьяна и Ольга, их матушка и няня. Но исполнители выглядели одинаково, во всяком случае, если бы они не пели, то трудно было бы разобраться, где няня, а где Татьяна, так как возраст участников оперы был примерно равным. Ольгу отличала очень грузная походка, что абсолютно шло вразрез с ее словами, что она шаловлива, как дитя. Это дитя передвигалось по сцене с таким грохотом, что ей могла бы позавидовать целая кавалерия. Очень интересно была решена и сцена письма Татьяны – один их центральных эпизодов оперы. Как я уже отметил, мебели не было, даже кровати (!). Ее с успехом заменил матрац, на котором Татьяна и пыталась что-то писать. Но так как текст письма был исполнен немецкой певицей по-русски, то вместо того чтобы его писать, Татьяна читала уже по написанному тексту. А в середине сцены она вдруг вспомнила, что на дворе ночь, сняла платье, под которым появилось подобие ночной сорочки.

Ленский больше походил на Пьера Безухова, он был в очках и с косичкой. Его друг Онегин напомнил мне руководителя одесской комик группы "Маски-шоу" Георгия Делиева, но при ближайшем рассмотрении в бинокль оказался более похожим на Марчелло Мастрояни в ранней молодости. Он был одет менее изысканно, чем Ленский, но особенно портили его вид нечищенные сапоги. А самым неожиданным персонажем оперы стал Трике – фигура случайная и эпизодическая, хотя в аугсбургской постановке ему была уготована чуть ли не решающая роль. Начну с его описания. Если вы помните, то у Пушкина Трике в рыжем парике. Наш француз был абсолютно лысым, зато с серьгой. Кроме знаменитых куплетов, он по совместительству был секундантом Онегина (!) на дуэли и свидетелем последнего разговора между Татьяной и Евгением.

Сцена дуэли заслуживает более детального описания. Как известно, дело происходило зимой. Вначале соперники вышли в верхней одежде, но по ходу действия им стало почему-то жарко, поэтому они скинули сюртуки на сцену. Но этого постановщику спектакля показалось мало, так как последовал небольшой стриптиз, в результате которого противники расстегнули рубашки, демонстрируя пораженной публике грудные клетки, а уже потом стали сходиться. Онегин подошел вплотную к Ленскому и выстрелил в упор. Раздался залп, Владимир, дергаясь в конвульсиях, упал замертво, а Евгений с неподдельным интересом посмотрел на бездыханное тело друга и полу-вопросительно пропел: Tot? (нем. – мертвый). Присутствие на сцене Трике в роли секунданта придало этому трагическому эпизоду характер фарса, так как нельзя было без смеха смотреть на лысого француза. Единственным положительным и не вызывающим многочисленные вопросы героем был Гремин. Несмотря на то, что почти всю партию он исполнял на русском языке (в отличие от немецких коллег без акцента, так как это был русский актер), публика прибывала в восторге от него. Кстати, несколько слов о ней. Я был несколько разочарован, так как надеялся увидеть хорошо одетых людей, пришедших на встречу с прекрасным. Внешний вид зрителей был далек от праздничного, за исключением нескольких дам, одетых со вкусом и полным пониманием того, куда и зачем они пришли. Оркестр был немногочисленным, что не мешало ему временами полностью заглушать солистов. Голоса, за исключением Гремина, были весьма средними. Но больше всего меня поразила убогость в оформлении сцены. Зато пол использовался на полную катушку, особенно Татьяной, которая буквально ползала по нему. Онегин также несколько раз там отметился.

Финал оперы был решен нестандартно, впрочем, меня удивить было уже нечем. Как я уже указывал, в сцене объяснения Татьяны и Онегина присутствовал Трике, который примостился в углу сцены. Это также не способствовало серьезному восприятию происходившего, хотя он и ничего не делал. Но после знаменитых слов моего тезки: "О, жалкий жребий мой!" Трике с гадкой ухмылкой протянул Евгению пистолет, чтобы у зрителей не оставалось сомнений, в том, что он пойдет вслед за другом Владимиром. Таким образом, режиссер трактовал слова о том, что Онегин – лишний человек, буквально.

В оправдание постановщиков оперы могу лишь сказать, что присутствовал на втором спектакле, а все заядлые театралы прекрасно знают, что по всем законам театра второе представление всегда провальное. Эта мысль меня согревает, но я не уверен, что в обозримом будущем отважусь снова пойти на нечто подобное, даже если немцы в очередной раз замахнутся на Петра нашего Чайковского...

Статьи по теме

Партнеры

Продолжая просматривать этот сайт, вы соглашаетесь на использование файлов cookie