Онтологическая безопасность ЕАЭС: вызовы и роль экспертного сообщества

Позвольте начать свое выступление с вопроса, который, наверное, является основным для повестки нашей дискуссии. Но правда, он редко звучит на мероприятиях такого формата: зачем вообще нужны think tank центры в контексте ЕАЭС? Понятно, что формально ответ на этот вопрос записан у каждого в уставе, и звучит примерно так: экспертное сопровождение чего-либо, представительство интересов, развитие гражданского общества и т.д. Но в чем заключается функциональная ценность наших структур?

Свое видение на этот вопрос я хотел бы изложить через концепцию онтологической безопасности, но сразу оговорюсь, что прибегаю я к ней, как описательной модели, с помощью которой можно увидеть проблему в тех измерениях, которые обычно остаются в тени.

В настоящее время в Евразийском экономическом союзе сложился парадокс. В декабре 2025 года на саммите ЕАЭС в Санкт-Петербурге президент Кыргызстана Садыр Жапаров заявил, что взаимная торговля внутри Союза достигла почти 100 млрд долларов. В феврале текущего года ЕЭК уточнила эти данные – 95 млрд долларов США. В сравнении с первым годом существования Союза, когда объем товарооборота составлял 45,5 млрд долларов, мы видим, что произошел рост этого показателя в два раза. В связи с чем, можно заявить, что физическая устойчивость Союза очевидна.

Но в то же время, на уровне идейном такой устойчивости нет: при росте объема товарооборота, мы до сих пор не смогли ответить на вопрос: «Кто мы как евразийцы?». Речь, конечно, не о нас, участниках сегодняшнего мероприятия, а об элитах и населении наших государств. Вот здесь как раз возникает необходимость обратиться к концепции онтологической безопасности, или по-другому – бытийной безопасности.

Онтологическая безопасность — понятие, пришедшее из клинической психологии через социологию Гидденса в теорию МО, — означает в нашем контексте следующее: субъект способен действовать стратегически только тогда, когда у него есть устойчивый ответ на вопрос "кто я". Без этого ответа невозможны ни целеполагание, ни последовательная политика, ни доверие партнёров.

То есть, по-другому, онтологическая безопасность – это способность субъекта поддерживать устойчивый нарратив о себе: кто мы, откуда пришли, зачем мы вместе, - благодаря чему существование интеграционного объединения получает смысл и предсказуемое развитие. Американский социолог Э. Гидденс определял онтологическую безопасность как чувство непрерывности и порядка в событиях, а в международных отношениях эта идея развита Дж. Митцен.

Экономические показатели евразийской интеграции демонстрируют нам, что мы научились выживать вместе. Но, есть ли ответ на вопрос: во имя чего?

Есть, но в разных странах Союза этот ответ звучит по-разному. В связи с чем мы сталкиваемся с дефицитом биографического нарратива интеграционного объединения, являющегося по сути, стержнем бытийной безопасности и союзной идентичности. Давайте вспомним как обстояли с дела этим вопросом в других экономических союзах – в ЕС это нарратив о том, что «никогда снова» в Европе не повторятся ужасы нацизма и мировой войны, в связи с чем был начат проект глубокого экономического взаимосвязанного сотрудничества. В основание АСЕАН был заложен нарратив о постколониальной солидарности.

В ЕАЭС нет консенсуса по союзному общему нарративу. Анализ средств массовой коммуникации стран-участниц Союза указывает на то, что ответ на вопрос: зачем необходим ЕАЭС? звучит совершенно по-разному в каждой из стран-участниц.

·        В Казахстане – это «свободный доступ на российский рынок». Политическое измерение евразийской интеграции полностью отвергается казахстанским политическим классом.

·        В Кыргызстане главный смысл вхождения в ЕАЭС – трудовая миграция без излишних бюрократических препон, и возможность отправлять заработанные деньги домой.

·        В Армении также рассматривали вхождение в Евразийский союз с точки зрения доступа на объемный российский рынок, и до определенного время, опосредовано, как защита от внешних угроз.

·        Для Белоруссии – участие было автоматическим, так как Минск и Москва входят в союзное государство.

·        Ну а в России, конечно же, ЕАЭС – это способ сохранить вокруг себя пояс безопасного пространства. Плюс к этому, евразийство для России – это часть её идентичности – как государства-цивилизации, продолжающего модерировать политические и экономические процессы на евразийском пространстве.

Такая разноголосица свидетельствует о том, что страны-участницы при вхождении и дальнейшем нахождении в составе ЕАЭС опираются на совершенно разные нарративы, которые по-разному объясняют, что такое евразийская интеграция и зачем она нужна. И это не разные точки зрения на один проект, а разные проекты под одной крышей ЕАЭС.

За всеми этими страновыми различиями стоит один общий дефицит, который я бы назвал главным. Это дефицит биографического нарратива.

Биографический нарратив — это не просто история. Это непрерывный, связный и разделяемый всеми участниками рассказ о том, как мы сюда пришли, через что прошли вместе, и куда движемся. Именно он создаёт то, что Гидденс называл "защитным коконом", в применении к ЕАЭС, это способность переживать кризисы, не ставя каждый раз под сомнение само существование объединения.

У ЕАЭС есть предыстория: Советский Союз, СНГ, ЕврАзЭС, Таможенный союз. Казалось бы, материал для биографии имеется. Но эта история читается по-разному в каждой столице. Для одних — это добровольное сближение суверенных наций. Для других — продолжение советской логики. Для третьих — прагматичный выбор при отсутствии альтернатив.

И здесь принципиально важно понимать: биографический нарратив нельзя написать сверху вниз. Его нельзя принять на саммите или утвердить в Евразийской экономической комиссии. Он складывается через совместный опыт, через рефлексию этого опыта — и через готовность включить в него не только успехи, но и противоречия, и опыт преодоления этих противоречий.

Получается Евразийский экономический союз пока не сформировал своего общего биографического нарратива, и не достиг уровня полноценной онтологической безопасности и союзной идентичности.

К чему это может привести?! К трем видам кризиса для межгосударственных объединений:

1.   Кризис легитимности - союз, который не способен ясно определить свою миссию и цели, постепенно утрачивает доверие и поддержку своих членов. Государства-участники начинают задаваться вопросом о целесообразности дальнейшего пребывания в этом объединении, если оно не производит разделяемого смысла. Экономическая выгода способна удержать участников в краткосрочном периоде, но не формирует прочных долгосрочных связей.

2.   Кризис коллективного действия – разные нарративы государств, входящих в ЕАЭС, формируют разную политическую реальность, в результате чего можно договориться только ситуативно и тактически, что не обязывает стороны выполнять достигнутые соглашения. Из чего мы можем вывести формулу: скоординированная политика возможна только при одинаковой интерпретации реальности.

3.   Кризис устойчивости к внешнему воздействию. Союз государств, имеющий общую идентичность, отвечает на внешние угрозы и вызовы как единый субъект. Объединение без общей идентичности, вероятнее всего распадется на отдельных акторов, так как каждое государство будет действовать, опираясь на собственную логику реагирования, без координации с другими.

Здесь уместно вспомнить "ловушку Фукидида" — концепцию, разработанную Грэмом Эллисоном применительно к соперничеству великих держав. В оригинале она описывает динамику между восходящей и доминирующей державами во внешней среде. В случае с отсутствием биографического нарратива в ЕАЭС речь идёт о схожей логике взаимного страха: малые государства боятся потери суверенитета, крупное — фрагментации пространства. И этот страх, если его правильно не снимать, производит иррациональное поведение во вред реальным интересам всех сторон.

В ЕАЭС существует объективная асимметрия: Россия – крупная и мощная держава, другие члены интеграционного объединения – меньше по размеру, ресурсам и влиянию. Такое положение дел создает потенциальный риск, сходный с «ловушкой Фукидида»:

1.   У малых государств возникают опасения, что интеграция с Россией в итоге может привести к потере суверенитета, к навязыванию ею своей повестки – то есть это есть, по сути, проявление онтологической тревоги (боязнь потерять свою идентичность). В итоге государства начинают совершать иррациональные поступки, во вред своим реальным экономическим и политическим интересам только для того, чтобы «снять» эту онтологическую тревогу.

2.   Но и у России, крупнейшего государства ЕАЭС, также может формироваться страх, что иные страны-участницы интеграционного объединения начнут ориентироваться на альтернативные проекты, тем самым подрывая единство и безопасность региона.

Если эти страхи не снимать, будет формироваться взаимное недоверие, которое в итоге приведет к конфликту интересов. Страны-участницы попадают в ловушку – фактически, в ситуацию, когда они нуждаются в друг друге, но начинают воспринимать друг друга как угрозу своей безопасности. Например, в Казахстане, ряд исследователей в своих публикациях рассматривают единое экономическое пространство в Евразии и общую внешнюю таможенную границу как потенциальный вызов и угрозу национальной безопасности республики (Б.А. Умитчинова, Г.А. Мензюк Особенности правового механизма обеспечения национальной безопасности Республики Казахстан в условиях участия в Евразийском экономическом союзе. Вестник ЕНУ им. Гумилева, № 3 (148)/ 2024. Серия Право).

Причем, нельзя упускать из виду и факт того, что на формирование официальных нарративов государств ЕАЭС могут оказывать влияние третьи стороны, не заинтересованные в развитии нашего интеграционного объединения. Их нарративные заготовки о том, что ЕАЭС – это «возрождение Советского Союза» и «геополитический проект России», пошли в ход еще до появления самого интеграционного объединения.

Опираясь на вышеперечисленные доводы, можно ПОДВЕСТИ ИТОГ: ЕАЭС стоит перед выбором – создать свой общий биографический нарратив, отвечающий на такие вопросы: какова наша совместная история? Перед какими вызовами мы стоим сейчас? И к какой совместной цели мы идем? И тогда мы обретем сильный Союз государств. Либо есть другой путь – «экономика и ничего более», при котором неснятые страхи и недоверие будут разъедать союз изнутри.

Если мы изберем путь обеспечения онтологической безопасности, то должны взять на себя роль соавторов евразийской идентичности. В этом мой ответ на вопрос в начале моего выступления: зачем нужны think tank центры в контексте ЕАЭС?

В каком ключе может осуществляться работа в этом направлении? Можно рассмотреть пять подходов — не как исчерпывающий список, а как архитектуру, в которой каждый элемент решает свою специфическую задачу. Первые два направлены на производство общего знания. Третье — на встраивание этого знания в институциональные структуры. Четвёртое — на воспроизводство экспертного сообщества в долгосрочной перспективе. Пятое — на создание материального воплощения нарратива, без которого он остаётся абстракцией.

Во-первых, через экспертную дипломатию, представляющую собой «закрытые экспертные площадки», мы можем обсуждать чувствительные темы, такие как исторические травмы и страхи перед доминированием, без политической эскалации. Такой подход позволяет вырабатывать компромиссные формулировки, которые затем уже можно выводить на публичный уровень.

Во-вторых, через создание консорциумов аналитических центров, из всех стран ЕАЭС, мы можем заниматься мониторингом нарративного состояния Союза, анализируя официальный и медийный дискурс, а также нарративную согласованность стран-участниц.

В-третьих, через взаимодействие с государственными и наднациональными структурами мы можем сигнализировать о возможных назревающих проблемах в Евразии и сопредельными с ней территориях. В этом году, к примеру, кажется, впервые прозвучал запрос от ОДКБ о необходимости взаимодействия с аналитическими центрами стран-участниц этой организации. Так, по мнению начальника отдела информации Секретариата ОДКБ Юрия Шувалова, такое сотрудничество позволит ОДКБ точнее оценивать обстановку и оперативно реагировать на её изменения, а также готовить инициативы для предотвращения конфликтов. Чиновник от ОДКБ предлагает выстраивать такое взаимодействие с think tank центрами через постоянно действующие платформы. Почему же нам не поддержать эту здравую инициативу?!

В-четвертых, через вовлечение в эту деятельность молодых исследователей, мы можем можно создать плотную сеть экспертов и повысит качество совместных разработок. Это возможно реализовать с помощью запуска программы академической мобильности и кросс-исследований «Евразийский экспертный обмен». Это подразумевает под собой стажировки, совместные гранты, возможность проводить исследования на базе партнёрских центров в других странах.

Ну, и в-пятых, через инициирование мегапроекта «Общий биографический нарратив народов Евразии», мы сможем не только сформировать и развивать союзный нарратив, но и материально воплощать в его формате международных исследований, в серии учебных пособий, цифровых ресурсов, и в работе с «местами памяти».

В заключении повторю еще раз одну из центральных идей моего выступления: ЕАЭС сейчас стоит перед выбором: либо мы становимся соавторами евразийского нарратива — с его противоречиями, асимметриями и неудобными историческими развилками, — либо этот нарратив напишут за нас. Его, в принципе, уже начали писать до появления самого Союза. Именно поэтому нам нельзя оставаться в стороне. Наш интеллектуальный капитал — это ресурс, который способен переломить ситуацию в интересах наших стран.