Хлебные крошки

Статьи

Культура
Культура

Александр Сегень

Экскрементальная литература

Что же представляет собой творчество Владимира Сорокина

Каждому из нас доводилось посещать общественные туалеты. Часто они, мягко говоря, оставляют желать лучшего – нестерпимый запах, стены исписаны и изрисованы всякой мерзостью, и хочется поскорее вон. Однако, представьте себе, я знал одного чудака, которому нравилось ходить по этим заведениям, переписывать надписи, а то и перерисовывать туалетную настенную живопись. Во всех отношениях этот юноша был не вполне здоров. Я уверен, что если он еще жив, то с наслаждением читает и перечитывает таких авторов, как Войнович, Лимонов, Пелевин, Сорокин и всякую прочую нечистоту, стремящуюся переполнить собственной мерзостью наш и без того перепачканный мир.

Поскольку я сам литератор и к тому же преподаю в Литературном институте, мне тоже приходилось читать это. И всякий раз после прочтения книг перечисленных авторов у меня долго не проходило чувство, будто я съел тухлятину – тошнило, в животе что-то ворочалось, а главное – так и тянуло осмотреть себя, не испачкан ли костюм, не нужно ли лишний раз вымыть с мылом руки. В последний раз со мной случилось такое совсем недавно, когда я прочел "Голубое сало" Владимира Сорокина.

Друзья удивлялись: "Зачем ты читаешь эту пакость?" Но в этом году вокруг Сорокина подняли такую шумиху, что я предвидел разговор со своими студентами и должен был к нему подготовиться. К тому же, несколько раз меня спрашивали: "Как ты считаешь, "Идущие вместе" не нарочно сделали ему рекламу или они с ним заодно?"

Эффект акций молодежного движения "Идущие вместе" и впрямь оказался неслыханно полезным для Сорокина. Невольно вспоминается ироничное замечание Анны Андреевны Ахматовой по поводу суда над поэтом Бродским: "Гляньте, какую карьеру делают нашему рыжему!" Если бы Бродскому не дали страдануть, едва ли бы о нем знали в мире так, чтобы наградить Нобелевской премией. Точно так же получилось и сегодня с "травлей" Сорокина. Его книжка "Голубое сало" выпущена дополнительным – уже шестым! – тиражом в 50 тысяч экземпляров и, несмотря на плохонькое полиграфическое качество издания, стоит 100 рублей. Недавно на ВДНХ прошла очередная книжная выставка-ярмарка, и все ее посетители имели возможность увидеть на ней огромный рекламный щит, свисающий с потолка и изображающий собою во много раз увеличенный экземпляр "Голубого сала". Это называется – травля. Вообразите себе такую картинку: 1975 год, Красная площадь, идет первомайская демонстрация, мимо мавзолея проносят портреты Ленина, Брежнева и Солженицына... Нет, очень трудно представить такое.

Я не знаю, в каких отношениях Сорокин находится с движением "Идущие вместе". Скорее всего, ребята и впрямь были возмущены его текстами и наивно полагали, что, выразив свое возмущение, они всколыхнут общественное мнение против писателя-мерзописца, что, привлеченный к суду, дерьмолюбец будет разоблачен как автор самой отвратительной порнографии и приговорен к лишению свободы или к штрафу по соответствующей статье. Они не понимают, что сегодня состояние нашей культуры таково, что чем ты гадостнее, тем ты более любезен... чуть было не написалось – "народу". Нет, не народу, а сброду, животному стаду, интересы которого обслуживают нынешние руководители отечественного ведомства культуры.

Сорокин – общепризнанный анфан террибль. И поэтому его читают, им интересуются, его переиздают у нас и за границей. У нас – потому что "идет травля" и потому что в России любят страдающих уродцев. За границей он особенно выгоден: "Посмотрите, до какого скотского состояния и разложения дошли в России!" Его охотно переводят не только в Америке и Европе, но и в "дружественном" Китае, чтобы не только европейцы и американцы, но и китайцы знали: раз у нас в чести такие писатели, значит, мы и сами такие, а таких – не жалко будет и уничтожить, дай только наступят сроки.

Когда я стал читать "Голубое сало", я уже знал, что напишу статью, и один мой приятель сердито сказал: "Что, решил включиться в травлю?" Нет, я не из породы гончих псов. Это, во-первых. А во-вторых, никакой травли, повторяю, нет, и если я и включусь, то все равно получится, что не в травлю, а невольно – в рекламную кампанию, которую организовали по всей стране этому человеку...

Стоп. Написал "человеку" и задумался – а точно ли, что мы имеем дело с человеком? Известно, что некто с вполне приличным, красивым русским именем Владимир Георгиевич Сорокин родился в 1955 году. Получается, что ему через три года уже пятьдесят лет исполнится. В Древнем Риме мужчина мог лишь дважды отметить юбилей, ибо юбилеем назывались только две даты – 50 и 100 лет. До ста доживали единицы, и получалось, что юбилей мужчина мог отметить один раз в жизни. Сей возраст считался возрастом высшей зрелости, за ним начиналась дорога в почтенную старость.

Сорокина я впервые увидел на экранах телевизора в этом году и решил, что ему лет 25-28, ну никак не больше тридцати. Этакий розовый юноша, отрастивший себе бородку, чтобы выглядеть постарше. Тем сильнее было мое удивление, когда я узнал, что он чуть ли не принадлежит к поколению Приговых и Ерофеевых. Потом недоумение сменилось неверием, особенно возросшим, когда я стал, наконец, читать сорокинскую прозу. Такое по глупости можно писать лет в пятнадцать, самое большее – в двадцать, но никак не великовозрастному болвану, готовящемуся отметить свое пятидесятилетие!

Загадка Сорокина достигла уровня тайны, которую мне захотелось разгадать. Итак, я стал читать "Голубое сало".

Действие начинается в некоем не совсем далеком будущем, в середине нашего столетия. Некий расплывчатый мир, в котором, конечно же, стерлись все границы, смешались языки и нации, и главный герой, бывший русский, разговаривает на некоей смеси русского с англо-китайским наречием, причем, китайских понятий гораздо больше, чем англо-американских, столь любезных для наших либералов. Это поначалу напомнило мне сочинения некоего Ван-Зайчика, питерского писателя, менее известного в стране, но весьма популярного в литературных элитных тусовках. Но у Ван-Зайчика нет сквернословия, и сравнение с ним стало быстро таять.

Итак, мир будущего. И люди, конечно же, занимаются чем? Клонированием. Клонируют писателей. Писательские клоны строчат свои сочинения, но если оригиналы страдали комплексом сдерживания своих душевных мерзостей, то клоны раскрепощены полностью. Сорокин приводит тексты писателей-клонов. Надо отдать должное, это, пожалуй, единственное по-настоящему талантливое место в книге. Но ведь и в общественном туалете можно встретить любопытные надписи. Мне, помнится, однажды попался такой диалог, написанный на стене кабинки: "Сталин был прав" – "Твой Сталин – дурак и козел" – "Ты сам дурак и козел. Подумай об этом".

Сейчас в моде имитаторы. На вершине успеха всепроникающий Максим Галкин. Получаются пародии и у Сорокина. Первый клон – Достоевский. Отлично спародировано. Еще лучше – Ахматова. Настоящий шедевр имитации – Платонов. Здесь – истинный дайджест из "Ювенильного моря", "Котлована" и "Чевенгура". Ей-Богу, не лукавлю – я был в восторге. Клон Чехова похуже. Клон Набокова еще слабее, но он уже полностью раскрепощен – здесь появляются рвотные массы, человеческие органы и потроха, сцены соитий и родов с последующим умертвлением ребенка... Клон Пастернака без стеснения пишет стихотворение, в котором слово "звезда" навязчиво заменяется бранным словом, которое с ним рифмуется. Клон Льва Толстого тоже "отморозок" и "ошпарок", он описывает банно-эротические удовольствия, но имитация под Льва Николаевича получилась наименее удачно.

Цель создания этих клонов заключается в том, что в момент творчества в них накапливается некое голубое сало, которое можно выгодно сбывать. Правда, никто не знает о его предназначении.

И тут я вдруг понял, что близок к разрешению тайны Сорокина. Это не он! Не тот Владимир Георгиевич, который родился в 1955 году. Это его моложавый клон! Вот откуда такое великолепное знание психологии клонов. Вот откуда эта раскрепощенность или, как теперь говорят – отвязанность и беспредел. Перед нами не псих и не сволочь, а просто – клон, несчастное существо, жертва современной науки.

И чем дальше я читал, тем больше убеждался в этом, ибо трудно представить себе нормального человека, который бы так богато сдабривал свое сочинение мерзостями. После сцены уничтожения клонов и извлечения из их тел голубого сала началось такое, что трудно пересказать, не прибегая к непечатным выражениям. Назвать это порнографией было бы слишком мягко. Некогда существовало понятие "искусство ради искусства". Сорокин – это мерзость ради мерзости.

В связи с появлением его книг в обществе развернулись споры о матерщине. Мол, в Америке давно уже разрешили материться – и ничего.

Ничего? Да ничего хорошего! Американцы в своей отвязанности дошли до того, что заслужили ненависть всего человечества. Люди забыли о том, что табуирование скверных выражений до сих пор являлось защитой границ нравственности вообще. Я не верю, что человек, спокойно сквернословящий с матерью, женой и детьми, в душе вполне здоров. Это – пагуба. Это – начало гибели. Да, в быту мы используем матерные выражения, иногда бравируем этим, но в узком кругу, не перед детьми и женщинами, и уж тем более не стремимся выплеснуть мат в постоянный обиход. Священник, ругающийся матом, может быть лишен сана. Известно, что Толстой и Бунин в жизни были матерщинниками, но где мат в их произведениях? Сорокин скажет, что тогда общество было не готово. Сейчас оно, конечно, готово. Сейчас падение нравов достигло почти самой нижней черты.

Раньше к искусству выдвигалось главное требование - оно должно было быть возвышенным, чтобы возвышать душу. Сейчас главное требование к искусству – скандал. Если говорят: "Скандальный спектакль" – значит, хороший. "Скандальная книга" – надо срочно прочесть. "Скандальная картина"или "скандальный фильм" – беги и смотри! Что же дальше? Лидер государства мочится на колесо самолета – это "скандально известный политик", его помнят, о его здоровье печется весь мир. Другой "скандально любимый" предавался оральному сексу в Овальном кабинете Белого дома в столице Америки. И его оправдали, его и по сей день поминают добрым словом. Завтра, чтобы тебя полюбили и наградили почетным званием скандального, надо будет совершать естественные отправления в Георгиевском зале Кремля или обслуживать любовников в Сенате США публично, под прицелами телекамер.

Торжество культуры низких смыслов есть предпоследняя стадия перед апокалипсисом. Прославление подонков, марающих страницы своих произведений фекалиями и всем, что отвращает, есть путь человечества к самоубийству.

Бесстыжий клон, под именем Владимира Сорокина издающий свои сочинения, не боится ничьего суда, потому что сегодня человеческий суд пред ним бессилен, а Божий... – ведь у Бога нет клона, который бы призвал клонов к ответу.

Во второй половине "Голубого сала" появляются персонажи из истории только что ушедшего в прошлое ХХ столетия. И что они только ни вытворяют! Все постоянно сношаются – мужчины с женщинами, мужчины с мужчинами, Сталин с Хрущевым, Гитлер с дочерью Сталина, сыновья Сталина со своими любовниками и любовницами. Не гомосексуалистов нет. Нормальных людей нет. Все уроды. Все – клоны. Сталин ко всему прочему еще и наркоман.

В какой-то момент становится даже смешно. К Сталину и Гитлеру автор явно испытывает ненависть, но не отвращение. Это любовь-ненависть гея к здоровому и крепкому мужику, который отверг его приставания – "Ах ты самец противный! Ну, ты у меня получишь!"

Что бы ни описывалось в "Голубом сале", все постоянно крутится возле срамных мест человека. Зад и экскременты – любимая тема. Должно быть, клон Сорокина долго мучался недержанием, а может быть, и теперь в памперсах ходит. Но это явно больше всего занимает его мысль и творческую фантазию. О любви Сорокина к фекалиям уже давно писано критиками. Помнится, уже на заре перестройки стало появляться много бредовой литературы. Прочтешь такое и недоумеваешь, а умный дядя тебе тотчас и объяснит с важным видом: "Экспериментальная проза. Экспериментальная поэзия". Теперь эксперименты зашли так далеко, что пора направлению, созданному Пелевиным с его "оранусами" и Сорокину с его дерьмописаниями дать вполне заслуженное и точное определение – "экскрементальная литература". Думаю, они и сами не обидятся, а лишь порадуются, что их метод получил наименование. Были реалисты, футуристы, имажинисты, импрессионисты, экспрессионисты, а вот теперь появились экскременталисты.

Представьте себе: вот вы году этак в 2020 листаете солидную энциклопедию на букву "Э" – "эксгибиционизм", "эксгумация", "экскаватор" – и вдруг наталкиваетесь: "экскрементализм", и читаете с важным видом написанную статью о нынешнем наимоднейшем писателе Сорокине как о зачинателе столь важного направления в литературе, которое впоследствии распространилось на всю человеческую культуру. Да так, что сейчас трудно даже представить себе любой обеденный стол, чтоб посредине него вместо вазы с цветами не лежало... хм... как бы это мне, недостаточно еще продвинутому, объяснить... ну да вы сами догадались.

Но вернемся еще ненадолго к тексту "Голубого сала". Если вначале, как я отметил, можно было выделить несколько талантливо написанных имитаций под прозу русских писателей, то к концу книги клон писателя Сорокина совсем перестал себя утруждать. Понеслась такая свистопляска, что ее впору было бы экранизировать какому-нибудь юмористическому коллективу типа "Маски-шоу". Сталин и Гитлер получают из будущего посылку с голубым салом, и тут начинается стрельба и мочилово по полной программе. Все всех убивают, тела валятся грудами. Голубое сало растапливают, полученной жидкостью наполняют шприцы, в предсмертных конвульсиях Гитлер успевает предупредить Сталина, чтобы тот не вкалывал топленое голубое сало себе в мозг, но поздно – шприц уже сделал свое дело, и мозг Сталина начинает раздуваться, расползается по всему земному шару, потом расширяется до пределов Солнечной системы, поглощает собой само солнце, но затем медленно превращается в черную дыру, сокращается в размерах и переходит в некое новое состояние – Сталин № неизвестно какой. То есть, если в начале – белиберда с надеждой хоть на какой-то смысл, то в конце – белиберда белибердиссимус!

Бедный читатель, одураченный телепропагандой и заплативший свои кровные сто деревянных, идет в ближайший филиал молодежного движения "идущие вместе" и, идя с ними вместе, рвет и жжет отклонированные многочисленными тиражами книги основателя экскрементальной литературы. И бедного читателя еще при этом показывают по телевизору и вещают голосом Парфенова, Швыдкого или Млечина: "Гляньте – дикарь! Вспомните, как жгли книги гитлеровцы! Вот с чего всё начинается!"

А издательство "Ad marginem" снова запускает станок и печатает дополнительный тираж "Голубого сала" – ведь купят.

Кстати, об издательстве, охотно издающем экскрементальную литературу. Латинское выражение "Ad marginem" можно перевести так: "с обочины", "из кювета", а в данном случае точнее всего подходит – "из сточной канавы". Здесь издается Лимонов (еще один пострадант), здесь издан роман "Змеесос" Егорки Радова, здесь же, кстати говоря, издан роман Александра Проханова "Господин Гексоген" – произведение, в котором тоже хватает мерзостей. Увы, этот далеко не лучший прохановский роман, который единогласно был отвергнут "Нашим современником", мигом стал популярен в маргинальной и либеральной среде, его полюбили Немцов и Хакамада. Лицо Проханова, доселе запрещенное, стало мелькать на экране телевизора, а сам роман был удостоен сомнительной премии "Русский национальный бестселлер". Сомнительной – потому что слово "бестселлер" означает "лучше всего продающийся". Детективы, бандитские книжки, порнушка, сборники анекдотов и кроссвордов – всё это в полном смысле бестселлеры. Но при чем тут литература?

Если бы мне предложили напечататься в издательстве "Ad marginem" и выдвинули на соискание премии "Русский национальный бестселлер", я бы испугался и с тревогой подумал: "Дорогой мой, ты что-то не то пишешь! Подумай об этом!" Но Проханов, говорят, так сдружился с "Ad marginem", что намерен выступать общественным защитником на сорокинском суде, где будут травить его собрата по издательству.

Осквернение русских традиций остается популярным, и издательство "Ad marginem" в этом деле заметно преуспевает. Я – не ленинец, но увидев обложку книги Проханова с гниющим лицом Ленина, я испытал чувство гадливости. Но у Проханова хотя бы в романе есть описание гниющего Ленина. А в "Голубом сале" нет ни слова про замечательного русского актера Михаила Жарова. Почему же на обложке этой дряни изображено лицо Жарова с ярко-голубыми зрачками? Просто ради глумления. Русские любят Жарова, помнят его прекрасные роли, так – нате же вам!

Говорят, что Сорокин – матерый враг России. Это не так. Он ненавидит не только Россию, ненависть из него изливается на все человечество, она, как мозг Сталина в "Голубом сале", охватывает и поглощает собой всех людей, все, что создано Богом. Это – ненависть клона, искусственного существа, ко всему настоящему, неискусственному.

Одна из наиболее тошнотворных сцен в книге – когда здание Большого театра целиком заполняется содержимым канализации и герои книги с наслаждением плавают там. Говорят, что художника нужно судить по его собственным законам. Если бы Сорокин был художником, его следовало бы...

Дофантазируйте дальше сами.

Статьи по теме

Партнеры

Продолжая просматривать этот сайт, вы соглашаетесь на использование файлов cookie