Хлебные крошки

Статьи

Сергей Сокуров
Великая геополитическая игра
Политика
Россия

Сергей Сокуров

Зависимая Россия

К спорам вокруг «империи»

На примере России показано, что социальные империи ставят метрополию в зависимость от присоединяемых территорий… Хорошо, если эволюция социальной империи ведёт к общей, равной для всех пользе. Плохо, если вся польза достаётся наступающей стороне, а уступающая теряет свой облик и душу.

Россия в «имперском клубе»


Можно без ухищрений ума найти угол зрения, позволяющий, вопреки якобы очевидным фактам, увидеть собственно Россию, в её этнических границах, ретроспективно, в состоянии непрерывной зависимости от инородных сил. Речь идёт о той Руси-России, которая уже вышла из великокняжеских рамок и стала империей. Имперский же период у нас начался отнюдь не от Петра Великого, прорубившего, пугая Европу, окно на западную сторону. По всем признакам первым нашим императором к концу XV века стал Государь Всея Руси Иван III, одолевший хана Ахмата. И не потому, что породнился через жену-византийку с императорским домом, изгнанным турками из Константинополя. При Иване Васильевиче-деде (не путать с грозным внуком) и при его сыне Василии Московская Русь, растворив в себе до того всё финское, что обитало в лесах Волжско-Окского междуречья, прирастила к своему ядру часть земель мордвы, чувашей, марийцев и удмуртов; территории, населённые коми, карелами, других северными народами, уже не смешиваясь с инородцами столь интенсивно, как во времена былинные, больше соседствуя с ними, вовлекая их в общегосударственную жизнь. Были отвоёваны у Литвы оукраинные Чернигов и Путивль, северная полоса Дикого поля. Язык державообразующего народа зазвучал на трёх миллионах квадратных вёрст, но только меньшая часть этих необъятных пространств была исконно русской. На большей части малолюдных государевых владений в редких селениях говорили на туземных наречиях, а в городах, центрах естественной русификации, тогда проживали два человека из ста. Что напоминает вам этот набросок? Не образ ли империи? И чем ближе к нам во времени, тем меньше в этом определении сомнений. Иван Грозный, назвавшись царём, присоединил к царству тюркоязычное, в целом, Поволжье и западную Сибирь с её местными угро-финнами и пришлыми тюрками; первые Романовы вышли к Тихому океану через разноязыкие пространства; в середине XVII века вернули, пользуясь встречным движением малороссов, Левобережную Украйну и часть нынешней Белой Руси. Приобретения уже признанной в Европе империи, затем СССР в ходе Второй мировой войны территориально уступали царским, но дали значительную прибавку населения, как оказалось, решающую в демографической эволюции страны, в её судьбе. «Массовая явка» коренного населения приобретаемых территорий в Век Екатерины («польское наследие» и Причерноморье), затем при её внуках и правнуке (Финляндия, Кавказ, Казахстан, Средняя Азия), наконец, при «династии Политбюро» (Галиция и Волынь, Буковина и Подкарпатская Русь, Молдавия, Западная Белоруссия, взамен утерянных Польши и Финляндии) сказалась тем, что к концу второго тысячелетия собственно русских осталось в советской империи только половина от количества населения (при том, инородцы в естественном приросте всегда обгоняли славян). Территория государства увеличилась с тех изначальных 2,8 миллионов квадратных километров до 22 миллионов.

Обличители русского империализма могут потирать с удовлетворением ручки: каковы колонизаторы! Не разобраться ли сначала, что такое колонии вообще и как выглядит колонизатор? Если при мысленном обзоре Старого и Нового Света за пределами Европы во временном диапазоне XV- первой половины XX веков ваше внимание привлекло место, где «белым» человеком, ради обретения земельного участка под плантацию или разработку недр, производится зачистка территории от «лишних» туземцев, а выживших при этом как рабочий скот перемещают в места малолюдные (часто за океан), где рук не хватает или там они слишком слабы, чтобы собирать хлопок и добывать в рудниках серебро, вы видите колонию в классическом образе и колонизатора во всей его красе (не путать с колонистом, мирно занимающимся колонизацией пустых или необрабатываемых земель). Колонизатор выбирает из колонии всё, что можно выбрать, почти ничего не оставляя взамен, разве обронит какую малость или обменяет, когда выгодней, чем отобрать. Чернокожего раба (он самый выносливый из цветных) можно и отловить на просторе, и купить у цветного же царька. Краснокожие, которые в редкую работу годятся, обязаны уйти с дороги белого человека в сторону, в голодную местность, или умереть. Бунтари расплачиваются скальпами: 100 фунтов за скальп воина, 50 – ребёнка, чтобы не вырос воином или воина не родил! Поэтому за пять столетий в Африке и Америке численность коренного населения резко сократилось. Людские потери в Юго-Восточной Азии компенсировались фантастической рождаемостью, как и в Индии. Здесь колонизаторы основное внимание уделяли не земле, а её редкостям: пряностям, чаю, алмазам пламенным. Колонии Центральной и Южной Америки утвердились на костях и пепелищах древних цивилизаций; здесь звучат лишь письмена, а уцелевшие народы лишены исторической памяти.

У нас всегда не «как у людей»


Колонии нового времени (британские, испанские, португальские, французские, бельгийские и голландские, поздние – германские и итальянские) были отделены от метрополии морями и океанами. Негр с Мадагаскара о домовладении в Париже не мечтал; внуку Монтесумы в испанским гранды было не пролезть, как в лорды магарадже; сипаи теоретически могли всю Индию отвоевать, использовав несметный людской потенциал страны, и в том же «потенциале» растворить в себе британцев без остатка, но до Британских островов им было не достать, а британская администрация с брезгливостью смотрела на «расово неполноценных».

Не так с российскими… колониями (если уж полюбилось некоторым это слово). Между метрополией и приобретёнными территориями (путём мирной колонизации пустошей, добровольного присоединения, отъятия у сторонних завоевателей, гораздо реже – прямого захвата) не всегда и речка протекала. Ходи, кто хочет, туда-сюда, сколько душе угодно – и с товаром, и за подаянием, и с ножом за пазухой (даже открыто). И выходили (ударение на «ы»): потомок казанского мурзы Годунов – Шапку Мономаха, мордвин, из простонародья, известный под именем Никон, - патриаршью власть, хохол Безбородько, себе на уме, – княжеский титул и должность канцлера Империи, а до этого его земляк, по прозвищу Розум, вошёл, пользуясь ангельским голосом и телесной красотой, в спальню Петровой дщери, да так и остался там, введя в оборот «дружбу народов». Русские «колонизаторы» не чурались межрасовых браков, не смогли запретить адвокату Кони, убогому чухонцу, оправдывать убийц «главных колонизаторов» «второстепенными». Беспрепятственно заполнял расстрельные рвы цветом русского офицерства молдаванин Фрунзе. Поляк Дзержинский и «узник» полосы оседлости Бронштейн-Троцкий ввели в закон перекрасившей цвета империи террор против создавшего обширнейшую империю народа, а ещё один инородец, с очень русской фамилией Свердлов, организовал геноцид казачества и казнь членов Дома Романовых. И, наконец (закончим эффектно этот бесконечный ряд), сын Грузии печальной, с неполным семинарским образованием, назвавшись «стальным именем», захватил в «стране колонизаторов» истинно божественную власть.

Нет страны, в которой инородец не достигал бы высокого положения (яркий пример - корсиканец Буонапарте). Вообще, это характерно для стран, в которых более-менее чётко выражены по языковому и генетическому признакам ведущий центр и ведомые провинции. Так, повышенной активностью в Великобритании всегда отличались ирландцы, а не англичане; во Франции – жители Прованса, всюду оттеснявшие и в Париже уроженцев Иль-де-Франс, в Испании – каталонцы, запоздалые соперники жителей Кастилии и Арагона. Причина здесь и в исторической усталости основного этноса, и в стремлении окраинных пассионариев добиться успеха в столицах (там они концентрируются и усиливаются поддержкой землячеств), и в относительной лёгкости добиться признания среди чужих, ведь нет пророка в своём отечестве. Но взятые для иллюстрации страны уже заселены признавшими неотвратимо своё единство «притёртыми» этносами, выработавшими для общения между собой единый язык, который в каждой семье употребляется чаще, чем родной, провинциальный, как правило, даже не отличный язык, а диалект. Колонии находились за океанами, а такие «рвы» препятствовали смешиванию населения, заморские гости в метрополии были наперечёт. Да и законы, обычаи стран-владетельниц не давали ни малейшей щели инородцам пробраться в ряды правящей элиты. С трудом, по одиночке, допускали пришельцев к финансам, к хозяйственным рычагам, немногим более либерально – к науке и образованию; только искусство и литература были для них теоретически открыты.

Империя без колоний


Даже такой беглый сравнительный анализ позволяет почувствовать разницу между Россией, как империей, и империями запада. В чём же она? Да в том, что Россия не была империей колониальной. Она не захватывала, а (как равнинная, значит, открытая нашествиям страна) расширялась до естественных границ активной обороной, ибо перед ней веками стоял сакраментальный выбор, скажем, «или сегодня Москва в Казани или завтра Казань в Москве». Присоединяемые территории не упирались в крепостные стены с закрытыми наглухо воротами и подъёмными мостами Руси изначальной; последняя продолжалась естественно вовне, изменяя собой новь и сама, в свою очередь, ею изменяясь, вынося на общее пользование лучшее и приживающееся вовне, что накопила в отчем доме, а что не приживалось у новых жильцов, оказывалось бесполезным и даже вредным, что не отвечало их потребностям, было им чуждо, пришлая административная власть старалась заменить местным, ибо это было практично. Не всегда получалось, но худо-бедно как-то веками уживались на одном дворе обитатели центрального строения и пристроек. Париж одним росчерком пера превратил колонию Новая Каледония в заморскую территорию, приравняв таким образом остров, буквально на краю света, административно к домашнему департаменту. Никаких оснований для этого, кроме как сохранить при себе ради престижа колонию, у французов не вижу. А вот прибежавшие под надёжное крылышко России в панике, с трудом переводящее дыхание царства Картли-Кахетинское и Менгрельское, с выводком мелких княжеств, превращать в российские губернии, Тифлискую и Кутаисскую, Санкт-Петербург имел резон: обе хищницы – Турция и Персия, - падкие до христианского мясца, при очередном желании отобедать на Кавказе, теперь сталкивались с мощной империей и ломали зубы. Ради справедливости следует отметить, что выгода была обоюдная: присоединённый Кавказ становился предпольем России в вековой перманентной войне с неугомонными врагами.

Усилим пример в отношении России, как страны не колониальной, поведением её администрации в Средней Азии. Этот пёстрый регион был не отвоёван у третьей стороны, не присоединен с согласия правителей и по чаянию народов, а, в отличие от большинства приобретений наших государей (от Даниила Александровича до Иосифа Виссарионовича), завоёван с целью остановить англичан в их продвижении от индийского субконтинента на север. Занят малыми силами, без крупных сражений (исключение - штурм туркменской крепости Геок-Тепе, с английскими пушками и советниками). Бухару и Хиву штурмовать не пришлось, дали возможность выбора позиции по отношению к северному колоссу; эмир и хан подумали и выбрали протекторат. Под боком у «белого царя» надёжней и спокойней. Здравомыслящей политикой, исполненной политической нравственностью назвал М. Симашко методы управления приобретённых территорий к югу от 50-й параллели, когда у руля восточной политики стали рядом с военными и чиновниками Императорское географическое общество и учёные востоковеды, давшие рекомендации и прогнозы. Русские не вмешивались без ума во внутреннюю жизнь здешних народов и социальных групп, верования, обычаи, не изменяли на новый лад постулаты нравственности; единственно, что запретили решительно, не считаясь с тысячелетней практикой, - работорговлю. Для колониальных чиновников стало обязательным знание местного языка; за это увеличивали жалование. И, главное, иноверцы-завоеватели были лишены того вида и тех поступков высокомерия, которые возбуждает злобу сильнее, чем насилие; замечено с завистью лордом Керзоном, соплеменники которого в соседней Индии наказывали непокорных картечью, привязывая жертву к орудию.

Особенности социальной империи


Заглянем в Западную Сибирь, отвоёванную у хана Синей Орды Чингизида Кучума и остальную, ставшую русской в результате, в основном, мирной ареной колонистов. Писцовые книги за три столетия показывают неуклонный рост коренного населения (для сравнения: за то же приблизительно время количество североамериканских индейцев уменьшилось в 10(!) раз). Большинству из них уже в советское время «колонизаторы» подарили свою письменность и автономные границы некоторым даже первобытно-общинным обитателям стойбищ. Границы обрели и казахские кочевые орды-жузы (чем это обернулось – другая обширная тема).

В христианском Закавказье долго помнили, как в 1797 году персы, взяв Тбилиси, каждой грузинке перерезали жилу на ноге, как одно время в Картли и Кахетии оставалось всего 70 тысяч мужчин после участившихся «визитов» янычар. Поэтому постой небольшой русской армии аборигенам не досаждал. Новые налоги были разумнее поборов мусульман и частично возвращались Тифлису. «Я отлично помню то время, когда в каждом полку большая половина офицеров… были местные туземцы… грузины, армяне, татары… вели русского солдата на те бои, которые так прославили кавказскую армию»(С. Ю. Витте). При Сталине-Джугашвили грузины самолично, не встречая, естественно, возражений, заняли нишу самой процветающей нации Страны Советов да так и остались в ней до её конца. Ныне, в условиях тотальной нищеты и ожидания скудных подачек из-за океана, на грузинских застольях третий тост тамада провозглашает «за 37,50!» (стоимость авиабилета «Тбилиси-Москва» - развлечься князьям и холопам с партбилетами).

Мусульманские Кавказ (даже в конце концов и люди Шамиля) и Крым, жившие практически автономно, также ощутили выгоды стабильной жизни, что давала социальная империя

Вот здесь надобно приостановится. Российская империя отличалась от европейских ещё и тем, что была социальной, а не национальной. Коротко говоря, правящие классы присоединяемых под названием губерний или областей провинций получали права и привилегии, аналогичные существующим в метрополии для дворянства и духовенства, а другие сословия пополняли российский ряд с тем же набором прав (или бесправия, кому как нравится). Да ещё получали дополнительные выгоды: рекрутов до введения военной обязанности поставляли лишь православные, поляки и католики бывших польских владений, в том числе литовцы, также латыши и эстонцы. Крепостничество было уделом подданных греческого вероисповедания и ещё жителей прибалтийских губерний, закрепощённых шляхтой и немецкими баронами задолго до их вхождения в состав России. Самоуправляемые финны, «отобранные» у шведов, налогов не платили, рекрутов не давали. Плач украинства о навязанном Украине Петербургом рабстве хлебопашцев – чистой воды лицемерие. За полные сто лет до известного указа от 3 мая 1783 года «…в отвращение всяких побегов к отягощению помещиков…» (из п. 8) освобождённые от шляхты земли Украйны, вместе с крестьянами, прибрали к рукам «свои» помещики, из вольнолюбивой казацкой старшины, возведённые в дворянское достоинство. Что касается Новороссии, здесь поднимали новь, в основном, крестьяне, переводимые своими помещиками из центральных губерний.

В составе «польского наследия» оказалось 700-тысячное (в начале XIX в.), 5-миллионное через 100 лет еврейское население – вместе с антисемитизмом, русским до того не свойственным; накануне краха СССР евреями признавали себя около 2-х миллионов человек. До революции они жили по законам раввината в пределах внутренней автономии, занимаясь торговлей и ростовщичеством, христианами осуждаемым. Введение для них «черты оседлости» при Александре III вызвано было опасением властей повторения погромов в Малороссии 1881-1883 годов, когда войскам пришлось стрелять в погромщиков-христиан. Для выхрестов не существовало никаких ограничений: поселяйся где хочешь, выслуживайся хоть до генерала. Вместе с протестантами, расселёнными в Таврии, на Кубани и по Волге и освобождёнными от налогов и рекрутчины, вместе с причерноморскими греками и набежавшими сюда от турок южными славянами, иудеи составили заметную часть пассионариев, принявших деятельное участие в революционном движении, а во второй половине ХХ века советские евреи образовали авангард диссидентов.

На вершине «белой» империи из 122 миллионов подданных последнего из Романовых русских насчитывалось 84 миллиона человек (это вместе с теми малороссами и белорусами, которые при переписи 1897 года назвались русскими). Тюркоязычных оказалось 14 миллионов. Таким образом, нация ныне повсюду поносимых «империалистов» в той империи составляла тогда около 70% подданных государя. На вершине же «красной империи» русские отступили за пределы 51% (143 миллиона из 282).

Нашествие


Народ никогда и нигде не правит. У государственного руля всегда элита, в новое время – финансовая. Агрессивно демонстрируемая сегодня Западом якобы «высшая форма народовластия» - всего лишь доведённая до совершенства, «утончённая» ложь, с которой соглашаются обводимые вокруг жирного пальца массы, ибо имеют от него ощутимый «навар». И народы отнюдь не творцы истории. Они складывают её кубики, согласно своим потребностям, действительным и мнимым, лукаво нашёптываемым «бесами», под руководством властвующих элит или активных групп властолюбцев, подбирающихся к заветном кормилу и кормушке (эти предметы всегда рядом!). Когда интересы народа болезненно не ущемлены, можно терпеть, отводя душу оппозиционным ворчанием; когда его цели и цели власти совпадают, сосуществование верхов и низов может длиться довольно долго. А нарушится равновесие, тут же услужливо подбегают «народные заступники», чтобы, приспособившись к бунту, помочь народу сбросить старое ярмо, и надеть на освобождённых новое, себе на пользу. Так было в ветхозаветные времена, так будет всегда.

В России от Рюрика до наших дней правила родовая элита. Члены её могли быть и сказочно богаты и (гораздо чаще) бедны, как церковные мыши, но благородное сословие распределяло налоги и прочие тягла, контролировала «лучшими» своими представителями финансы страны, а значит – аппарат управления и вооружённые силы. После Ивана III – власть была в руках дворянства; в советское время – партийной и хозяйственной номенклатуры. Последняя возникла, в основном, из низов, по османскому образцу, однако уже после Сталина, особенно замкнуто при Брежневе, стала воспроизводится, то есть превращаться в касту, в привилегированное сословие. Какая сегодня элита правит в России, сказать определённо затруднительно, да это за рамками темы.

В 1795 году в нашем отечестве высший привилегированный класс насчитывал 726 тысяч «душ» из 37,5 миллионов населения. Только 224 тысячи из них (менее одной трети) были из старого благородного сословия, которое, кроме столбового и нового московского дворянства, включало в себя потомков ордынской знати, левобережное «лыцарство», детей и внуков иностранных наёмников, массово зазванных Петром; остзейских баронов. Остальные 502 тысячи шляхетского звания были «приобретены» при разделах Польши, при других отвоеваниях - Кавказа, Дуная. Такая пропорция внутри российского дворянства (30% собственно русского, с «оговорками», и 70 - инородного) сохранялась до заката империи Романовых. Вот эти 2% населения страны и были родовой элитой. Правда, не одни дворяне держали в руках бразды правления. Численно их всегда превосходили чиновники и военные, которые по «Табелю о рангах» не выслужили заветного чина, дающего право на дворянство. То же и в СССР: вокруг партийных секретарей и директоров высокого ранга роилась в различной степени привилегированная мелочь. Сколько их было? Ответа не нашёл.

Ещё при Грозном старые благородные роды России основательно потеснились, уступая место казанским и астраханским носителям голубой ордынской крови. Большинство «казанских сирот» приняли православие, обрусели, слились с московской знатью После этого вливания, число дворян в царстве увеличилось на треть. Новое заметное пополнение европейскими наёмниками в период Северной войны также растворилось в старой русско-татарской знати, а вот многочисленные остзейские бароны вошли в благородное сословие стойким к а инородным телом, два столетия оказывая на всю привилегированную массу положительное, в целом, влияние компетентностью и честностью. Министр Петра Шафиров (и не он один) впрыснул в знатные жилы этого интернационала долю иудейской крови, а царский любимец Ганнибал – африканской. Новоокрашенная местечковыми чернилами Бердычева «голубая кровь» хлынула из Малороссии форменным потопом, усиленным с присоединением Правобережья. По энергичности одоления карьерных ступеней молодая украинская знать оставила «москалей» далеко позади. Польская шляхта, оказавшись в русском подданстве, гордо держалась обособленно. Когда пришла очередь Грузии, оказалось, что в трёх закавказских царствах и четырёх княжествах в каждой бедной сакле… по князю. У русских душа широкая, ёмкая – приняли всех, без разбору.

Таким образом, за последние 300 лет новые территории «вплыли» в православную (с исламскими островками) Россию сопоставимой по численности и активности массой инородцев с отличными стереотипами поведения, с отличными религиозными представлениями. Переваривание пошло обоюдно и болезненно, отмечает историк Р.И. Пименов. Не только чужесть нравов, «неправильность» языков и поклонение не тем богам или не потому чину. Новые народности приносили свои проблемы, навязывая их собственно русским. Стиль традиционного управления не успевал и не умел угнаться за возрастающим хаосом проблем. В силу большей свободы поведения среди уроженцев юга и запада обнаружилось большое число недовольных. В немецком Петербурге, в Киеве, с польским католическим университетом и иудейским Подолом, в Харькове, где при университете возник польский кружок, в котором смаковалась идея нерусского происхождения украинцев, в откровенно враждебных Варшаве и Вильно, в Лодзе изначально тлели труты для будущих революционных очагов. Ненависть возбуждали меньше всего русские. Характеризуя положение крепостных на Украине, Ю.Самарин писал: «Требования помещиков непомерны; средства истязания развратили народ и сделали его бесчувственным Сам Николай I признавал, что западные губернии находятся в «страшном состоянии». Ненависть малороссов, направленная против своих бар, заслоняла естественные претензии к администрации. Может быть, поэтому здесь, после «измен» гетманов, не было ничего подобного пугачёвщине, даже похожего на периодические восстания в Закавказье и Средней Азии, когда наместники и их аппарат допускали невольные или обдуманные нарушения обоюдных соглашений или же местные родовые элиты решали, что настал час освободиться из-под опеки колосса.

Оптимистический финал


Всё это происходило под «вывеской Российской Империи». Но уже насколько русской? Накануне Крымской войны в Государственном Совете было 17% лютеран (кроме того, много православных с немецкими фамилиями). Российская интеллигенция, чиновничество в значительной степени формировались из тех народов империи, которые были более близки западной культуре. В 1886 году среди студентов российских университетов было 15% евреев (при 4% от всего населения); квота поляков составляла 20%,много было немцев и финнов. При этом, знаменательно, около половины учащихся школ всех уровней составляли дети разорившихся дворян и чиновников, 8 из 10-и настроенные революционно, (П. Валуев: «Тот интеллигентный пролетариат, который всегда готов действовать против правительства»). А мелкопоместное дворянство было распространено в западных и южных губерниях, где проживали потомки польской шляхты и обедневшие от чадообилия дворяне с «бердычевскими документами», начавшие тосковать по «казацким вольностям» вслед за Капнистом и Полетикой, сочинившим «Историю руссов», возбуждаемые «Заповiтом», который в подлиннике озаглавлен «Завищание». Много обнищавших, из благородных, находилось в Черноземье, поставляя «нигилистов». Когда империя слабела, плохо становилось всем, но инородцам всё-таки было легче: они видели виноватого в великорусском обличье. Избавиться от него, выйти из-под его влияния – значило решить все проблемы сразу. Зажить «сыто, свободно и счастливо», как свидетельствуют полтора десятилетия после распада СССР.

На примере России показано, что социальные империи ставят метрополию в зависимость от присоединяемых территорий. При этом в сторону центра происходит мощное, упорное передвижение национальных элит окраин, получивших возможность участвовать в управлении общей страны. Их сопровождают пассионарные массы соплеменников, всегда более активные, более способные в достижении личного и кланового успеха в новых областях деятельности в новом пространстве, виду открывшегося выбора «сейчас или никогда», чем старожилы, которые ослабили себя, выбросив наружу, за исконные границы, своих собственных пассионариев для приобретения тех самых земель, что извергают теперь силы, только внешне мирного, опасного для растерянных аборигенов нашествия. В первую очередь новыми подданными берутся столицы, значимые для хозяйства и распространения идеологии города, иногда целые провинции, как Ингерманландия с Петербургом «немцами». Старые национальные центры основного народа социальной империи принимают облик Вавилона. А там, глядишь, чужие землячества становятся тэйпами, кланами, а коренное население оттесняется на задворки, в вымирающие деревни, леса – где они ещё остались… Хорошо или плохо быть такой империей? Хорошо, если её эволюция ведёт к общей, равной для всех пользе. Плохо, если вся польза достаётся наступающей стороне, а уступающая теряет свой облик и душу.

Может быть само Провидение, лишив Россию (знаменательно, с особым смыслом) на стыке тысячелетий Эры Христа имперского статуса, тем самым спасло её от полного размывания «колониями», каковыми, оглядываясь через плечо, называют свои неожиданно суверенные страны с гордыней самоуничижения новые элиты старых сил вторжения, у которых не хватило терпения пройти свой заманчивый путь до конца. Синица в руке надёжней.

Статьи по теме

Партнеры

Продолжая просматривать этот сайт, вы соглашаетесь на использование файлов cookie