Хлебные крошки

Статьи

Наследие
Культура
Россия
Сергей Пантелеев

Впечатления "книжного ребенка"

Детские воспоминания о Владимире Высоцком

Много сказано и написано о Высоцком. Общими местами уже стали рассуждения о "всенародной любви", "трагической судьбе", о его "неумении лгать" и т.д. и т.п. Пытаясь сказать свое слово о поэте, рискуешь повторить те фразы, которые, несмотря на их правдивость, стали, к сожалению, банальностями, из года в год повторяемыми по случаю дат рождения и смерти. Но нет ничего более искреннего, чем детские воспоминания. Их интимность застраховывает от пошлости.



Я хорошо помню свое первое впечатление от Высоцкого. Сохранилось оно среди ранних детских воспоминаний. Мне лет пять-шесть. На старенький проигрыватель я ставлю маленькую пластинку с тремя песнями Высоцкого о войне. Сильный хриплый голос, не совсем понятные слова. Я своим детским умом додумываю смысл строк:



Кто сказал: "Все сгорело дотла,


Больше в землю не бросить и семя".



Кто сказал, что земля умерла.



Нет, она затаилась на время…




Почему тогда среди множества пластинок мое внимание привлекла именно эта? Возможно, потому, что я видел особе отношение к ней моих родителей, часто слышал от взрослых слово "Высоцкий", которое ассоциировалось тогда с чем-то высокими и сильным. Видимо, именно так. Но уже в том возрасте я начинал задумываться над текстами "Братских могил", "Песни о друге" и "Песни о земле", в которых говорится о Родине, о русском подвиге, о ценности дружбы. Детский мозг как губка впитывал не до конца еще понятный смысл этих ценностей.



Позже, учась в первом классе, я как-то услышал, что по телевизору будут показывать фильм с Высоцким в главной роли. Вокруг все взрослые только об этом и говорили. Вечером вся семья собирается перед телевизором – смотрим "Место встречи изменить нельзя". Несколько интересных и волнующих вечеров. На экране Высоцкий в роли Жеглова. После просмотра фильма к месту и не к месту я полюбил вставлять очень понравившуюся фразу: "Дырку ты от бублика получишь, а не Шарапова!". Но главное, конечно, не это. В фильме показаны смелые честные люди, показана страна, которой можно гордится. И мы жили в этой стране.



Вдруг, спустя некоторое время – известие о смерти актера. Вокруг праздник – Московская олимпиада. Милый олимпийский мишка радует своими мультяшными победами, уже реальные победы одерживают наши спортсмены (но детскому сердцу, конечно, ближе рисованный мишка). И детское сознание не понимает, что такое смерть, не понимает, почему так огорчены взрослые.



Проходит время, и Высоцкого начинают больше показывать по телевизору. Помню, как я записываю на кассетник запись его выступления в передаче "Кинопанорама", запоминая позже все песни наизусть. Высоцкий поет "От границы мы Землю вертели назад…", волнуясь, сбивается, начинает снова, и песня вновь не идет. Жадными глазами следишь за ним, видя волнующегося, даже смущенного человека. Слушаешь шуточные и серьезные песни. Забавные комментарии к песне "Почему аборигены съели Кука"… Еще больше проникаешься симпатией.



Потом был выход на киноэкран фильма "Баллада о доблестном рыцаре Айвенго". Конечно, посмотреть советский "рыцарский" фильм по любимому Вальтеру Скотту было само по себе интересно. Но в кинотеатр мы шли, прежде всего, послушать песни Высоцкого!



Средь оплывших свечей и вечерних молитв,


Средь победных трофеев и мирных костров



Жили книжные дети, не знавшие битв,



Изнывая от детских своих катастроф.





Детям вечно досаден их возраст и быт



И дрались мы до ссадин, до смертных обид.



Но одежды латали нам матери в срок.



Мы же книги глотали, пьянея от строк…




Мало с чем в то время можно сравнить влияние на меня, тогда подростка, ищущего свои идеалы, слов "Баллады о борьбе". С одной стороны, я видел себя в этих "книжных детях", с другой – чувствовал близость и родственность романтики Высоцкого:



А в кипящих котлах прежних войн и смут


Столько пищи для маленьких наших мозгов.



Мы на роли предателей, трусов, иуд



В детских играх своих назначали врагов.





И злодея следам не давали остыть



И прекраснейших дам обещали любить



И друзей успокоив и ближних любя



Мы на роли героев вводили себя.




И как призыв, как руководство к действию звучали слова:



Если мяса с ножа ты не ел ни куска,


Если руки сложа, наблюдал свысока,



И в борьбу не вступил с подлецом-палачом,



Значит, в жизни ты был ни при чем, ни при чем





Если путь, прорубая отцовским мечом,



Ты соленые слезы на ус намотал,



Если в жарком бою испытал что почем,



Значит, нужные книги ты в детстве читал.




И вот удивительное дело! Я рос в рабочей среде, в которой, как некоторыми считается, был популярен, прежде всего, ранний Высоцкий с его "блатными" песнями. Я слышал, конечно, и эти песни, но они проходили как-то стороной, не обращали на себя внимания. Сами по себе запоминались как раз его серьезные вещи. И это была настоящая поэзия, развивавшая эстетический вкус и по-своему влияющая на формирование детского мировоззрения. 



Конечно, в Высоцком привлекала еще и аура "запрещенности", "гонимости". Хотя часто это и не соответствовало действительности, но, как известно, "запретный плод особенно сладок". И поэтому тем более неожиданным было в определенный момент услышать в школе от учительницы литературы, что вчера еще "почти запрещенного" Высоцкого вводят в школьную программу! Помню, как на "уроке Высоцкого" мы рассказываем наизусть его стихи. Мой одноклассник Ромка, всегда отличавшийся веселым нравом, подсматривая в какой-то журнал, пересказывает к ужасу то краснеющей, то бледнеющей учительницы, и под аккомпанемент хихикающих девчонок, слова "Баллады о детстве":



Час зачатья я помню неточно,


Значит, память моя однобока.



Но зачат я был ночью порочно



И явился на свет не до срока…




После завершения пересказа учительница, в чьей голове, видимо, все еще продолжали звучать "ужасные" слова первой строфы, смущаясь, резюмирует: "Ну, ты, конечно, ничего более приличного из Высоцкого выбрать не мог….".



Это уже был разгар перестройки. Высоцкого пытаются возвести на пьедестал, включить в пантеон "новых героев", подгоняя образ поэта под выгодный новый стандарт:



И с меня, когда взял я да умер,


Живо маску посмертную сняли



Расторопные члены семьи.



И не знаю, кто их надоумил,



Только с гипса вчистую стесали



Азиатские скулы мои.





Мне такое не мнилось, не снилось,



И считал я, что мне не грозило



Оказаться всех мертвых мертвей,



Но поверхность на слепке лоснилась,



И могильною скукой сквозило



Из беззубой улыбки моей…




А потом, по прошествии года,


Как венец моего исправленья,



Крепко сбитый, литой монумент,



При огромном скопленье народа



Открывали под бодрое пенье,



Под мое, – с намагниченных лент.





Тишина надо мной раскололась,



Из динамиков хлынули звуки,



С крыш ударил направленный свет,



Мой отчаяньем сорванный голос



Современные средства науки



Превратили в приятный фальцет.





Я немел, в покрывало упрятан,-



Все там будем!



Я орал в то же время кастратом



В уши людям!



Саван сдернули – как я обужен! –



Нате, смерьте!



Неужели такой я вам нужен



После смерти?




Но Высоцкий и после смерти оказывается слишком живым для официоза, слишком много в нем было "неприлично" живого:



Я решил: как во времени оном,


Не пройтись ли по плитам, звеня? –



И шарахнулись толпы в проулки,



Когда вырвал я ногу со стоном



И осыпались камни с меня.





Накренился я – гол, безобразен, –



Но и падая, вылез из кожи,



Дотянулся железной клюкой,



И когда уже грохнулся наземь,



Из разодранных рупоров все же



Прохрипел я: "Похоже – живой!"




Детство прошло. Высоцкий остался. Нынешние "книжные дети" вновь слушают его песни. Значит, будет кому "оружье принять из натруженных рук".

Статьи по теме

Партнеры

Продолжая просматривать этот сайт, вы соглашаетесь на использование файлов cookie